Телефон: +7 (916) 117 37 72 | E-mail: info@stroimmonastir.ru

Важно, что они перестали быть безликой массой

10 Feb 2015
Off

Юлия Зайцева

Юлия Зайцева

Мы открываем рубрику «У Бога все живы!», в которой будем публиковать рассказы о погибших во Второй мировой войне и всех войнах второй половины ХХ века. Здесь говорят их потомки. Сегодня о своем деде Гвоздеве Иване Тихоновиче рассказывает Юлия Зайцева, заместитель директора Студии коллекционной керамики.

Бабушка говорила: он сгинул под Смоленском

О деде я знаю не очень много. Всю жизнь он был для меня абстрактной фигурой. С детства я знала только одно – он пропал без вести. И бабушка моя умерла именно с этим пониманием – ее муж ушел на войну ополченцем, и исчез, не вернулся. Знали только, что следы его потерялись где-то под Смоленском.

ДедПосле войны к бабушке приезжал один из однополчан деда и рассказывал, как они пытались выйти из окружения. Говорил этот боевой товарищ так: он, мол, пошел посмотреть, где дорога, а когда вернулся на место, увидел глубокую воронку от снаряда и никаких признаков человека.
Так мы и думали: разметало его. Погиб. Как бабушка говорила: сгинул.

Первую весточку от деда семья получила четыре года назад, когда на сайте obd-memorial.ru в опубликованных архивах Министерства обороны России, мы нашли среди прочих документов карточку военнопленного. Поверить в то, что дед попал в плен было трудно, да и на карточке не было фотографии, но и место рождения, и имя жены, девичья фамилия матери все совпадало и не оставляло нам никаких шансов. Были лишь сомнения в месте гибели.

карточка военнопленного Гвоздев ИванА дальше пошла просто цепь случайностей, чудесных событий, как будто, ухватив ниточку, мы стали распутывать клубок этой горестной для нашей семьи истории. Случайная поездка в провинциальный Тутаев (все колокола монастыря отлиты в Тутаеве на заводе Николая Александровича Шувалова), который оказался старинным русским городом Романов-Борисоглебский, случайный разговор с уроженкой Смоленска, живущей в Тутаеве, ее друзья-поисковики, давшие ссылку на форум sgvavia.ru… И вот, отправив туда запрос в 10 вечера, в 10 утра я уже знала номер барака, в котором дед умер в концлагере Шталаг III Б (Stalag III B) 5 мая 1942 года.

Дорога в лагерь Stalag III B

Дорога в лагерь Шталаг 3 Б, современный вид…Родился дедушка на границе Московской и Калужской областей в 1901 году, в деревне Нижняя Вязовня. На тот момент отец его уже жил в Москве и работал кондитером у Филиппова. Почти вся родня подавалась в Москву, в пекари. Так и с моим дедом случилось.

Бабушка моя жила на противоположном от деда берегу реки Протвы. В бывшем имении Воронцовых – Дашковых, куда к ней дедушка и бегал, переправлялся через речку. В конце 20-х годов они уже были женаты и жили в Москве. Бабушка не работала. В семье было двое маленьких детей: старший сын и младшая дочка – моя мама, 1935-го года рождения. Как вы понимаете, в 1941-м она была еще совсем маленькой. Сейчас маме 80 лет, а брата ее уже нет в живых.

По воспоминаниям мамы, мой дедушка уходил в Народное ополчение из Парижской коммуны, где работал перед самой войной.

5 июля 1941 года дедушка был призван Кировским военкоматом и попал в 9-ю дивизию Народного ополчения, 3-й полк роты связи. Жену с детьми отправил к родне, в село Остров, где они вскоре и попали в оккупацию, в самом пекле оказались: на одном берегу Протвы немцы, на другом — наша армия.

Дед был охотник и уходил на фронт со словами: «Я белку в глаз бью, неужто в немца не попаду». Со своим ружьем охотничьим и в белых парусиновых туфлях. Пешком шел до Можайска. Последнее, что помнит моя мама: как дед их отправлял в деревню, они стояли на перроне, ждали поезда. Мама была у него на руках. И вдруг он ее поставил, куда-то отбежал и вернулся с кульком конфет. Вот и все.

С места, где погиб дед, мы уезжали потрясенными

Когда я начала разыскивать деда, меня потрясли очень многие вещи. Сведения о том, что он погиб в плену, были внесены в его дело в 1946-м году. Есть такая отметка на карточке военнопленного. И никто не посчитал нужным сообщить об этом семье. Бабушка умерла в 1987-м году, так ничего и не узнав.

Остатки лагерных бараков. Современный видМы съездили на место концлагеря. Это в Германии, рядом с польской границей. Город называется Айзенхуттенштадт (Eisenhüttenstadt), земля Бранденбург. Какое-то время город по злой иронии носил название Сталинштадт, а до войны — Фюрстенберг на Одере (Fürstenberg an der Oder). Ездили мы туда дважды.

Первый раз – просто хотели посмотреть на это место. Зашли в музей. Познакомились с директором. Выяснилось, что его стараниями несколько лет назад при въезде в бывший лагерь поставили мемориальный знак: две гранитные плиты с табличками.

Одна табличка информирует о том, что на этом месте был лагерь. На другой – карта с расположением бараков.

Есть центральная дорога, шириной 6 метров, по сторонам от которой стояли бараки, от них сейчас остались лишь небольшие холмики. Могил нет. В самом городе есть мемориал павшим воинам. Тем, которые освобождали город. Говорят, когда открывали мемориал, немцы предлагали Советскому правительству упомянуть и узников концентрационного лагеря. Решение принято не было.

А на месте концлагеря после войны был построен крупный металлургический комбинат.

Ничего не осталось. С лета по осень 1941 года еще хоронили русских пленных на городском кладбище, дед умер 5 мая 1942 года и где его прах, никому не известно.
Немцы говорят, что уже после войны останки заключенных из общих могил были кремированы в соседнем городе и урна с прахом захоронена на месте мемориала. Может быть и так, но верится с трудом…

Родственники погибших в лагере писали бургомистру Айзенхуттенштадта с тем, что бы увековечить память их родных. Ответов либо не было, либо приходили отписки, что бургомистрат не располагает такими сведениями. Тогда и мысль пришла попробовать решить эту проблему.

Памятные камни на въезде в лагерь Шталаг 3 Б. Современный видМы очень благодарны директору музея в городе Айзенхуттенштадт Хартмуту Преусу. И знакомство с ним это еще одна наша удача. В тот субботний день, когда мы приехали из Берлина, музей был абсолютно пуст, единственный человек, которого мы увидели, и был Хартмут. Удивился, что мы приехали из Москвы, рассказал, что мог, а потом позвонил своей жене и, оставив ее «за старшую» в музее, повез нас на место лагеря. Сами бы мы туда без машины не добрались.

В этой поездке меня сопровождал мой бывший муж. Единственный из родни, кто оказался стойким. Больше никто не рискнул. Уезжали мы потрясенными, с тяжелым чувством. Чего стоит одна информация о Красном Кресте, который привозил ежемесячно посылки заключенным, были инспекторские поездки представителей Красного Креста разных стран, воюющих с Германией. У заключенных был даже свой театр, место, где можно было совершать молитвы, они играли в футбол, а в соседнем бараке от голода умирали русские. В музее много фотографий, сделанных заключенными (!), которым части фотоаппарата пересылались в разных посылках. А у нашей страны не был заключен договор с Красным Крестом, да и, вообще, пленные не люди, не застрелились же последним патроном… Даже сейчас пишу об этом со слезами.

Год жизни на то, чтобы найти имена пленных

КнигиВ Москве мы продолжили собирать о лагере информацию. У меня теперь есть все три книги, которые когда-либо в мире выходили о Шталаге. На французском, немецком и английском языках. Одну мы даже отсканировали и выложили в сеть.

Единственным достоверным источником о заключенных, погибших в лагере в 1942-1943 годах, был так называемый «список сербских врачей», которые вели учет умерших от истощения советских военнопленных. Сам лагерь был основан еще до войны «для внутреннего пользования». А когда в войну пошла лавина заключенных и смертей, сербские врачи, тоже военнопленные, стали вести учет по лагерным номерам: кто, когда и в каком бараке умер. В списках общее количество 3696 человек, из них пофамильно только 300, остальные записаны по немецким номерам военнопленных.

Юлия передает книги бургомиструГод жизни мы потратили на то, чтобы обработать эти списки, свести воедино фамилию и номер, напечатать. Получилось 3027 имен и 16 томов. 20 килограмм наших изысканий привезли мы на следующий год бургомистру Айзенхуттенштадта, встреча с которой состоялась благодаря усилиям Хартмута Преуса. Каждый листочек в этих книгах – жизнь русского военнопленного.

Делали мы все это для того, чтобы заключенные лагеря перестали быть безликой массой. У деда на его лагерной карточке нет фотографии, а почти у всех других заключенных – есть. Для нас работа по подготовке книг была сложным испытанием. И я очень благодарна своему мужу, который так близко к сердцу принял историю моей семьи. Каждый вечер в течение года перед нами проходили эти лица. Сотнями. Они окружали нас. Молодые, красивые. И – умершие страшной смертью.

«От невыносимых условий содержания»

Дед мой – физически крепкий статный мужчина попал в плен 8 октября, а 5 мая – уже был мертв. Мне сложно представить, как это произошло.

Что странно, на оборотной стороне его лагерной карточки нет никаких пометок о работе, только о тех прививках, которые ему сделали, и о том, что 13 ноября его перевели из лагеря в Мюльберге. А ведь немцы четко и скрупулезно фиксировали все работы, на которые отправлялся заключенный. Любой наряд фиксировался.
Нет никаких отметок о ранениях дедушки на тот момент, как он попал в плен. Был здоров. А умер очень быстро.

Я писала в немецкий Красный крест: они подтвердили факт смерти в лагере «от невыносимых условий содержания». Сейчас читаю автобиографические записки Рудольфа Гесса – коменданта Освенцима. Он пишет, что в 1941-м году лагеря не справлялись с лавиной русских военнопленных, ведь только 8 – 9 – 10 октября 1941 года под Ельней недалеко от Смоленска в плен попало больше 700 тысяч русских солдат. Смертность была колоссальная. Их не кормили вообще.

В Ельне, что рядом со Смоленском, сейчас есть музей, куда попадают военные находки, откопанные поисковиками. Кружки, варежки, кошелечек с мелкими монетками. Мы были в этом музее с сыном, когда туда приехала семья с Дальнего Востока за найденными вещами своего деда и прадеда. Это настоящий подарок для семьи – хоть что-то обрести на память спустя столько десятилетий. А от нашего вот, ничего не осталось. Потомки? Память?

Его гибель была не напрасной?

Да, мне важно, что матушка Ангелина из Спасо-Богородицкого Одигитриевского женского монастыря взяла дедушку на вечное поминовение. Мне очень жалко деда. Я все время убеждаю себя, что его гибель была не напрасной, не бессмысленной, убеждаю и убеждаю… Ведь в армии никто не был готов принять такое количество ополченцев.

Решение о создании народного ополчения было принято 4 июля 1941 года, 5 июля дед уже был в военкомате, а 7 июля были сформированы 12(!) дивизий. Их так и называли – ДНО, дивизия Народного ополчения. Их не могли поставить на довольствие. Кажется, они начали голодать, еще не будучи в плену. Их не во что было обуть. Вооружения не было никакого. Они ничего не умели. Не все даже смогли выдержать пеший марш до Можайска, многих там комиссовали и вернули в Москву. Дедушка был красивый, крепкий. Выдержал.

Было ему тогда 40 лет. Сейчас я его старше на 10 лет. И ведь он даже непризывного возраста уже был. Столько пользы мог бы принести своей семье, ведь жена была, дети маленькие. Но случилось так: отправил их прямиком в оккупацию, а сам пошел пешком на войну в белых парусиновых туфлях и с охотничьим ружьем. Зачем? Его судьба до сих пор не дает мне покоя. А мама моя – так и предпочитает жить в фантазии, что отец ее просто пропал без вести. Исчез. Не вернулся.

Вообще потери народного ополчения в московской битве были столь грандиозны, что пять дивизий, находившихся под Вязьмой, вообще пришлось расформировать — в каждой из них осталось по несколько сотен, а то и десятков бойцов.

Сколько всего погибло ополченцев? Каждый второй? Три из четырех? До сих пор не сказано.

Из лагеря мы привезли немного земли. Теперь земля эта покоится рядом с могилой бабушки. А туда, в лагерь, тоже отвезли землю. Ту, что взяли на родине деда, возле огромной старой липы. Она уж точно и деда, и всех наших пращуров помнит.